Евгений Бачурин – 11 октября 2002 года,
вечер в гостях у художника и поэта

       С  авторской  песней  как  массовым общественным явлением,
насчитывающим  тысячи бардов и миллионы поклонников, я никогда
не  был  знаком.  Тем не менее, с детства знал Имена, которые (по
крайней  мере  - в моем восприятии) были вершиной этого айсберга,
знаменами  авторской  песни  как  высокого  искусства:  Высоцкий,
Окуджава,  Галич, Визбор, Дольский, Розенбаум … В числе этих Имен
было  для  меня еще одно, очень странное Имя - Бачурин. Я называю
это  Имя странным совсем не потому, что оно не заслуживало быть в
списке  Имен.  Причина  "странности"  была  в  другом: творчество
первой  пятерки-шестерки  я  худо-бедно  знал  - кого-то получше,
кого-то  похуже,  да  и  лично  о каждом из них я хоть что-нибудь
видел по телевизору, читал в газетах или слышал от кого-нибудь. А
вот   о   творчестве  и  личности  Евгения  Бачурина  я  не  знал
практически  ничего.  И  вместе  с  тем я знал, что такой человек
есть,  и  Имя его стоит в том же славном ряду Имен, потому что им
написана  одна хорошая грустная песня, из которой мне запомнились
две, самые  первые строчки - строчки, которые в нашей стране, 
наверно, знает каждый. 

       
       Когда  Юрий  Александрович  Кувалдин, писатель, издатель и
главный  редактор  журнала  современной  русской литературы "Наша
улица",  позвонил  мне,  одному  из  авторов  своего  журнала,  и
пригласил в гости  к  Евгению Бачурину, я удивился, обрадовался, но … холодок
недоверия  в  душе все-таки образовался. Причина понятна: с какой
стати  мэтр  авторской  песни  захочет  видеть  у  себя  в гостях
незнакомого  молодого  автора, одного из тьмы пишущих и поющих? И
тем  не  менее встреча состоялась. Почему? Дело, как мне кажется,
вот  в  чем:  накануне, в телефонном разговоре Юрий Александрович
сделал следующий тонкий ход - этот самый незнакомый молодой автор
был безапелляционно назван "конкурентом" Бачурина, чем, видимо, и
пробудил    некоторое   любопытство   Евгения   Владимировича   к
незнакомцу.

       Когда мы постучали в нее первый раз, черная железная дверь
промолчала,  не  открылась. В некоторой растерянности мы дошли до
угла  девятиэтажки. Остановились, осмотрелись. Перекинулись парой
слов.   Помолчали.   На   улице   было  холодно,  моросил  дождь.
Нормальная,  очень  уютная осенняя погодка - если сидишь дома, на
кухне  и наблюдаешь в окно, как опадают последние, уже ставшие из
желтых ржавыми, уставшие листья. А за спиной уже закипает чайник.
И  кошка,  вскочив на подоконник, тянется к тебе, ставит передние
лапы  на  грудь  и  ласково  мурлычет при этом, заглядывая в твои
серьезные    серые    глаза    своими    загадочными    зелеными…
В   общем,   делать   было   нечего   -   вернулись  мы  с  Юрием
Александровичем  обратно, к железной двери, постучали еще раз. На
этот   раз  дверь,  как  будто  сжалившись  над  нами,  подалась,
отворившись наружу.

       На  пороге  стоял  хозяин - неулыбчивый, небольшого роста,
худенький   седой  человек  в  джинсах  и  сером,  с  графическим
черно-белым  орнаментом  по  рукавам  и  на груди свитере. Седые,
немного  волнистые  волосы  аккуратно  зачесаны  назад. Выражение
карих глаз такое, как будто человек упорно думает о чем-то своем,
очень  важном,  а  на  всем внешнем останавливается как на чем-то
сиюминутном,  несерьезном.  Да,  определенно Евгений Владимирович
Бачурин не выглядел очень-то радушным хозяином. Быстро пожав руки
гостям  и  пропустив  их  внутрь, он первым делом плотно затворил
черную  железную дверь.

       Гости поднялись по ступенькам в маленькую прихожую. Черное
пианино.  Стеллажи  книг. Виниловые пластинки конца семидесятых -
начала восьмидесятых - первые диски мэтра. Дальше, прямо - проход
на  кухню.  Бок  холодильника,  видный  в  проеме. Направо вход в
собственно мастерскую - десятки картин поставлены лицом к стене и
одна на мольберте - в работе. Балкон, высокая колоннада, глубокое
небо.  Да,  если  мы  помешали  работе над картиной... "Это то же
самое,  что  прервать  половой  акт.  Это-то вы можете понять?" -
объяснял  Виктор Астафьев корреспонденту с микрофоном, досадуя на
то,  что  вот  не  дают  спокойно  подумать,  поглядеть на берега
великой сибирской реки, обдумать замысел рассказа… Лезут со своей
"сраной"   (выражение  Астафьева)  камерой,  так  что  приходится
объяснять  очевидное. Сегодня гостей извиняло только одно - время
встречи было оговорено заранее.


       Не  успели раздеться, как Юрий Александрович - и писатель,
и  издатель,  и  фотограф,  и  журналист  в  одном  лице - решает
запастись фотопленкой в ближайшем магазине и уходит. Вслед за ним
Евгений Владимирович накидывает легкую куртку и тоже отправляется
по  важному  делу  -  за  водкой.  От  моих  услуг  он решительно
отказывается,  и  я неожиданно остаюсь в однокомнатной квартирке,
переделанной  под мастерскую,  один.

       В  мастерской  тихо.  Никуда  из  прихожей  не ухожу - жду
хозяина.  Здесь  есть  чем  заняться  -  я  рассматриваю книги на
полках.  Некоторые снимаю, открываю наугад, читаю несколько строк
и  ставлю  обратно  на  полку.  Любимое  занятие в гостях. Эдуард
Лимонов.  Осип Мандельштам. Томик Тютчева с бумажными закладками.
Очень  большое разнообразие тематики книг. Разносортица. Обширные
публикации по российской истории. Наличие Лимонова удивляет.

       А через десять минут мы уже уютно размещаемся на кухне, за
маленьким   столиком,   на  котором  красуется  бутылка  отличной
кристалловской водки и замечательнейший кусок сала, который я тут
же  принимаюсь  старательно  нарезать.  Крабовый  салатик, черный
хлеб, бутылка минеральной воды. Тортик "Прага".

       За  что  первый тост - не вспомнить. За встречу, наверное.
Водка   и  вправду  хороша,  а  сальце  так  просто  изумительно.
Великолепнейшая  закуска  к водке - свежее сальце вкупе с черным,
чуть  зачерствевшим  хлебом.  Рекомендую!  Кто тут говорил только
что,  будто  хозяин  не  очень-то  радушен?  Такого  хозяина  еще
поискать!  Сидеть  на  низенькой  лежанке  за кухонным столиком в
компании  старших  и  слушать,  слушать,  слушать… Что может быть
чудесней?
 
       Евгений   Владимирович   некоторое   время  сопротивляется
репортерскому  напору  Юрия  Александровича,  но  надолго  его не
хватает,   и   вот   он   уже   рассказывает   нам   о   Прошлом.
Довоенный  Сочи.  Любимая  Батарейка.  Грозные немецкие эскадры в
небе  над  городом.  Первый  класс,  заботливо положенный мамой в
портфель  большой  бутерброд, вынутый во время первого же урока и
всенародно осмеянный. Не это ли начало стремления к уединенности,
отверженности  как  жизненной позиции?... Дядя из НКВД, последним
ушедший  из занимаемого немцами небольшого южного городка. Первые
стихи на бланке телеграммы - о любимом Сталине. Мама - прекрасный
художник-копиист.   Ее  работа  над  копией  с  картины  Сурикова
"Боярыня  Морозова".  Первая проба кисти - нарисованная маленьким
мальчиком,  еще  несмышленышем,  боярыня  с грозно поднятым вверх
огромным   перстом.   Шестидесятые.   Полиграфический   институт.
Сотрудничество  молодого  художника  с  журналом "Юность". Взятая
первый  раз  в  руки  гитара.  Первые  песни. Первая известность.
Первая  пластинка.  Семидесятые.  Слова  благодарности  тем,  кто
поддерживал,  помогал на всяческих худсоветах. И вдруг - горечь в
голосе - "Я не был востребован Временем"…

       А  вопросы  сыплются,  сыплются  -  как  горох,  не  давая
отдохнуть.   Диктофон   крутит   пленку.   Фотоаппарат   щелкает.
"Пожалейте  меня,  Юрий Александрович, я от Ваших вспышек слепну.
Глаза  - это мое все, а у меня уже красные круги перед глазами от
Вашего  фотоаппарата".  Но Юрий Александрович безжалостен. Потому
что  знает:  фото  Бачурина  -  это  не просто открытка, это фото
Художника и Поэта, а значит - запечатленное Время.

       "Вы,   юноша,   не  очень-то  старайтесь  подливать  мне".
"Юноша", то есть я, послушно отступает...

       Рассказ  о  том,  как  появился  в  Москве Эдуард Савенко.
Стихи,   найденные  на  столе,  в  гостях  у  одного  московского
художника, и прочтенные пока тот готовил что-то на кухне. "Откуда
эти   стихи?".   "Что,  нравятся?  Это  Лимонов".  Чтение  стихов
Лимонова,   после   которого   загадка   Лимонова   в  библиотеке
разъяснилась  - стихи и правда замечательные, стильные и глубокие
одновременно.

       Евгений  Владимирович, который является давним и страстным
почитателем  Лимонова,  спрашивает  про моего любимого поэта. Тут
задумываться не над чем: любимых много, любимейший один - Тютчев.
Бачурин утвердительно кивает головой.

       Неожиданно  Евгений Владимирович просит меня прочесть свои
стихи.  К  этому  времени  я  окончательно обживаюсь на низенькой
кушетке,  в  уголке  кухни.  Водка уже давно оказала на меня свое
благотворно-умиротворяющее  влияние,  и мне совершенно не хочется
вылезать  на поверхность со своими стихами, которые я не очень-то
и  помню,  по  правде  говоря.  Но  ломаться  глупо  и невежливо.
Собираюсь  с  силами  и прочитываю один стих, совсем коротенький.
Требуется  еще.  Читаю второй, чуть длинней. Евгений Владимирович
задумчиво повторяет последнюю фразу услышанного, как бы пробуя ее
на вкус, взвешивая, оценивая…

       До  чего  все-таки  странное занятие - чтение вслух стихов
собственного  сочинения.  Все  перевертывается  с  ног на голову.
Когда-то  этот  стих  звучал  в  тебе как тихий набат, строчка за
строчкой,  удар за ударом. Тобой владела абсолютная уверенность в
каждом  подобранном  к  чувству  слове. Стих как свободный полет,
парение  "над"  - над собой, над жизнью своей, надо всем миром! И
весь  этот  мир  - притихший и гулкий, казалось, слушал тебя. Да,
тогда  были  только  ты,  твой стих и этот мир. И более никого. И
совсем  другое  чувство,  когда  стих  звучит  не для мира, а для
другого  человека  -  особенно  потом,  спустя  н-ное  количество
времени.  Огромнейшая  разница.  Не  то,  чтобы  фальшь  какая-то
появляется  в  стихе  или  обман  выплывает - нет, ничего такого.
Знаешь,  чувствуешь,  что  все  подлинное, настоящее, а все-таки…
Ощущение  такое  как  будто  по болоту идешь, тропку нащупываешь.

       "Ничего, только очень тихо" - таково резюме мэтра.

       Тем временем в руках Евгения Владимировича появляется она,
гитара   -  семиструнка.  Владение  инструментом  -  безусловное.
Посадка   головы   -   гордая.   Голос   высокий,  экспрессивный.
Исполнительская  манера энергичная. Одна из песен написана совсем
недавно.  В  припеве присутствует фраза, понятная наверно, любому
человеку на Земле, - "I love you". Да, кажется, это было именно I
love  you.  Сверхзадача  - взять затертое из затертых выражений и
обыграть  так,  чтобы затертым не казалось, чтобы заиграло новыми
красками  - так, как будто придумано выражение только что, в этой
песне.

       Тем  временем  слова  песен  начинают  забываться, вечер в
гостях  у  Бачурина  заканчивается.  Евгений Владимирович заметно
устал,   наговорив   две   кассеты.   Устал  именно  от  этого  -
интенсивности  воспоминаний и разговоров, а не от водки - норма в
две    стопки   пополам   с   минералкой,   похоже,   соблюдается
неукоснительно.

       Напоследок  -  опять  обильное  фотографирование, книга "Я
ваша   тень"   -   в   подарок,  с  очень  серьезной,  отнюдь  не
формально-пустой  надписью-напутствием.

       Путь  по  осеннему  холоду  к  ближайшему  метро, беседа о
Литературе.  В душе - отзвук того самого, сказанного как бы между
прочим,  самому  себе,  с  тихой  горечью:  "Я не был востребован
Временем".

	Все про любовь
	Только все, что про нее - не про нас,
	Не про тебя, ангел мой,
	Не про меня.

	Вон за холмом
	Скрылся и последний огонек погас
	Лишь остался, как спасение в пути,
	Свет небесного огня…





почитать другие статьи, репортажи, прозу Алексея Воронина



переход на главную страницу сайта алексея воронина "русский самолет"

















 Не проморгай выбирать каско в Питере.   Удобная форма покупки: авиабилеты онлайн на ticketline.ru.  аренда микроавтобуса мерседес  У нас Вы можете сруб бани купить дешево  из рубленого бревна  для желающих производство пластиковых окон оптимальное.  Прогрессивные таможенные курсы