Евгений Павлович Леонов: "Выше закона только любовь"
(по публикации в газете "Труд-7" 5-11 февраляля 2004 года беседа с Евгением Павловичем в декабре 1993 года, беседовали - Гаяз Алимов, Геннадий Чародеев) Целое десятилетие нет с нами Евгения Павловича Леонова. Даже после того как он пережил клиническую смерть и почти месяц находился на грани жизни и небытия, Евгений Павлович не утратил чувства юмора. На наш вопрос, как человек переживает такое, Евгений Павлович шутя ответил: "Я на несколько минут заглянул Туда. Надеялся увидеть Раневскую, но не разглядел..." Ушли годы, ушел из жизни великий артист Евгений Леонов. Но многое о чем он говорил тогда, сейчас воспринимается с чувством горечи от того, что его нет с нами, и чувством благодарности за то, что его фильмы, его доброта и душевная щедрость по-прежнему с нами. Данное интервью было взято у Евгения Павловича в декабре 1993 года. - Что в современной действительности Вас, Евгений Павлович, настораживает? - Все одержимы одним: заработать. Я тоже много работаю. Но честно - простите, может, слово не то - много не заработаешь. Значит, надо что-то такое совершить. Как все, удариться в бизнес? Нет! Можете ли вы представить себе "делового Леонова" с мобильным телефоном? - В последние года два-три Вы никому не давали интервью. На эту встречу тоже согласились без особой охоты. Все уже сказано? Или есть другие причины? - Мы все говорим, говорим. Опять слова, слова. Люди скажут: и без тебя, Леонов, тошно! - Ну, уж интервью с любимым артистом с удовольствием прочтут все... - Сейчас такое время, что многословные интервью напоминают трепотню. Кругом все рушится, валится - по человеческой и по божьей линии. А интеллигенция и верхушка рабочего класса все чего-то обсуждают. А ведь давно наступило время свершений. Свершить пусть маленькое, но полезное. Мы же все даем интервью, у каждого указательный палец впереди, каждый тычет в телевизор и предлагает жить по-другому. Предприниматели во всем мире что-то производят. У нас же они в основном заняты перераспределением. Или имитацией созидания. Если не приложить усилий и даже, может, сверхусилий - жизнь наша не поменяется. Я вот недавно побывал в одном подмосковном городке. Там при старой власти было с десяток промышленных предприятий - дымили трубы, грузовики тряслись по разбитой бетонке. У людей была зарплата. А сейчас полная разруха. Заводы и фабрики закрыли, людей выставили на улицу. Специалисты-прогнозисты уже предрекают: в ближайшие пять-семь лет в том городе будет ограблена каждая вторая квартира! И как не красть, когда дома дети некормленые... (Во дворе загудела машина. Леонов: "Мою "Волгу", пока мы с вами говорили, наверное, увели." Смеется). - Евгений Павлович, Вы никогда не производили впечатление мрачного человека. Откуда такой пессимизм?
- Да кругом что-то невесело. Хотя...
Говорят, что сейчас редко можно встретить
улыбающегося человека. Это тоже неправда.
Я как раз считаю, что улыбающихся людей
всегда было много. Вот набурчал вам тут...
А сам думаю: остались все-таки на этой земле
добрые люди. Бог с ней, с колбасой
и большой зарплатой! Главное, чтобы
было все по-человечески. Во мне
ведь тоже тлеет огонек надежды.
И я верю в добрые перемены. Вообще,
мрачными, наверное, бывают
не очень здоровые люди...
- Неудобно спрашивать, Евгений Павлович,
но все же, что с Вами случилось тогда
в Германии?
- История странная. Я и не думал умирать.
Стенокардия ведь у многих бывает.
Мы были на гастролях в Гамбурге.
Почувствовал вдруг себя неважно.
Врач осмотрел и сказал, что у меня воспаление легких.
Повезли перед спектаклем на рентген.
Потом неожиданно прострел, удар, шок, инфаркт,
клиническая смерть. Откачали.
Через несколько дней - второй инфаркт.
Выяснилось, что-то там оторвалось.
Операция. Вызвали сына и сказали:
сиди и пой, зови его сюда, на землю,
услышит - вернется, не услышит - не придет.
Да, я "пришел" через девять дней.
В общей сложности между жизнью и смертью
находился двадцать восемь суток.
Всего не расскажешь...
- Хотелось бы услышать Ваше мнение
о современной литературе.
- У нас новой литературы нет. Особенно и назвать нечего.
Одно хвастовство, по-моему. Время от времени
перелистываю Достоевского. У меня дома много
серьезных книг. Не до них сейчас, увы.
Я вот все больше думаю о сегодняшнем дне,
о том, что сам вижу, слышу. Много смотрю телевизор.
Возбуждаюсь безумно и все пытаюсь отделить
правду от неправды. Сердце буквально рвется на куски...
- Ваш любимый режиссер по-прежнему Георгий Данелия?
- У меня в кино около семидесяти ролей.
И "Старший сын", и "Полосатый рейс", и
"Донская повесть". Мне нравятся эти фильмы.
И все равно я "осел" у Данелии.
Безусловно, он талантливый режиссер.
В "паспорте" в "моей" роли снялся Армен Джигарханян.
Почему не я? Данелия мне сказал: "Я тебя не
повезу в Синайскую пустыню, помрешь -
на меня собак навешают." И представляете,
тут же один из "добрых знакомых" звонит мне:
"Что, предал тебя твой-то?"...
- Вы умеете отдыхать?
- Нет... нет. Но вообще-то я не
очень точно выразился. Иногда полистаю томик классика...
Но это по настроению.
- Что Вас сейчас больше всего в жизни радует?
- Вроде меня сейчас ничто не радует, если честно.
Но сам себе говорю: Леонов, чего тебе еще надо?
У тебя такой хороший сын, ты любишь свою жену,
своих друзей. Какого тебе еще рожна?
- А заветная мечта есть?
- Вы так спросили, что я должен ответить
в тональности не меньше как "Пролетарии всех стран,
соединяйтесь!".
Мне хочется, как и всем, удержаться на том уровне,
который позволил бы потом сказать:
"Выше закона может быть только любовь,
выше правосудия - только милость,
выше справедливости - только прощение".
- В Ленкоме Вы заняты только в одном спектакле -
"Поминальная молитва".
- Да, в одном. Хороший спектакль. Публике нравится.
В свое время я ушел из театра от моего учителя
Андрея Александровича Гончарова не просто в Ленком,
а к режиссеру Марку Захарову. Ленком - театр захаровский,
там его мир, идеи, его эстетика. Я же худо-бедно
принадлежу к актерам, которых воспитывали Блинников,
Массальский, Яншин... Ленком - детище Захарова.
Меня привлекло то, что Марк Анатольевич очень современен,
чувствует сегодняшнюю атмосферу, время, умеет передавать его.
Это режиссерский театр. И, может быть,
ему и не нужны такие актеры как я. По большому счету,
я не убежден, что я много сделал за семнадцать лет
работы в Ленкоме. Кому-то мои работы нравились, кому-то нет.
Мне самому иной раз кажется, что я не до конца изведан.
Могу сыграть еще что-то такое,
что сразу и в голову не придет.
- И какая роль Вам доставила бы сейчас
творческое удовольствие?
- Некоторые теартальные критики в своих статьях обо мне
писали, что я, мол, "непрочитанный король Лир".
Может быть кто-то из них слышал, как я говорил о том,
что хотел бы сыграть Лира. Показать его обманутую доверчивость,
распятую доброту. Дать его не таким страстным,
как обычно его изображают, а, наоборот, стариком,
отдавшим сердце детям и получившим взамен
фигу с маслом, проклятье, злобу и ненависть.
Неожиданное прочтение? неожиданное.
А возможно так сыграть? А почему бы и нет?
Мне кажется, что я мог бы еще играть.
Но теперь все будет сложнее. Гнетет одиночество какое-то.
Вдруг заметил, что часто стал смотреть на стенку.
Нет, не потому, что жду смерти. Просто спрашиваю себя:
зачем я живу, чего я хочу, зачем меня отпустил Бог?
Я уже вроде простился со всеми, умер.
А Он меня возьми и отпусти.
- Вы человек верующий?
- Меня смущает, что сейчас все веруют.
Вот сегодняшний случай. Мы с Колей Караченцовым
возвращались рано утром.
В семь у церкви уже стояло человек
пятьдесят. Они истинно верующие?
Кто-то там окунается в святую воду,
принимает крещение. Я смотрю, очереди в простынях стоят.
Много людей крестится, молодежь тоже
проявляет желание. Лезут в чан, не брезгуют.
Мне почему-то стало казаться, что мы
неправильно все это делаем. Кампанейски.
Можно верить или не верить,
не надо только разрушать, как в свое время
глумились, ломали, рушили, гадили.
А что хорошего приобрели? Дети не верят ни в Бога,
ни в черта, ни в коммунизм, ни в капитализм.
Ладно бы. Для меня самое страшное, что они не верят
в дом свой, в отца, мать. Рвется какая-то
цепь жизни...
- А сами Вы в церковь ходите?
- Не для всех, для себя...
- Про какого человека Вы могли бы
сказать, что он добрый?
- Добрый человек, в моем понимании,
тот, кто привык не брать, а отдавать.
Наши педагоги, режиссеры-старики учили:
хочешь стать личностью - научись отдавать.
Всегда есть возможность чем-то поделиться.
А человеку подчас бывает достаточно
одного доброго слова, чтобы почувствовать себя
окрыленным. И очень важно, чтобы это было
при жизни человека. А то Шукшин умер в 44 года,
и вслед посыпались хорошие слова.
А при жизни для него и для Высоцкого
жалели добрых слов, смотрели свысока
и снисходительно.
- Высоцкого Вы близко знали?
- Немножко знал. И знал, кстати,
с хорошей стороны, человеческой.
Говорят, он много пил. А почему бы и не пить,
если его так больно пинали? И потом,
не так уж он и пил. Иначе как же тогда,
позвольте спросить, он играл на сцене,
снимался в кино, писал песни? Про Вицина тоже
всякую чепуху мололи - пьяницу из него сделали.
А он, между прочим, вообще никогда не пил.
Он сыроед, любит на голове стоять, он - йог.
Да и про меня черт-те что говорили.
Жена как-то ехала в такси, а ей водитель,
показывая на наш дом, говорит:
"Тут Женька Леонов живет, мой друг.
Все время ему не хватает три рубля на водку.
Приходится выручать." Жена пристыдила его
и вышла из машины. И все-таки хороших людей
у нас в стране больше.
- Как Вы относитесь к голым телам на экране?
- Мы не умеем снимать голые тела.
Я вот в "Полосатом рейсе" показал голый зад,
и с меня началось советское эротическое кино...
Во всем должна быть мера!
Ведь на Западе в кино эротические сцены ограничены
для показа. Для любителей клубнички
есть специальные кинотеатры.
- Сейчас можно прилично заработать в кино?
- Раньше, бывало, за полтора года съемок
пять тысяч могли отвалить. Сейчас иные маститые
актеры зарабатывают и тридцать тысяч долларов.
Но Леонову таких денег никто не предлагал.
Мы тут в Нижнем Новгороде выступали на автозаводе.
Проходит полгода и слышу: "Тебе же они "Волгу"
без очереди дали". К сожалению, не дали. Всю жизнь
я сам за себя отвечал. Сейчас думаю о сыне -
его дом тоже держится на мне...
...Евгений Павлович поднимает телефонную трубку,
долго кому-то что-то говорит. Нам объясняет:
- Юра Никулин звонил. Мы с ним в хороших отношениях.
Постарел он. В старости и юмор уже не тот. Вспоминаю,
скольким людям помог этот удивительный человек.
И он, я думаю, про меня мог бы такое же сказать.
Юра, используя свою популярность, выбивал
людям квартиры. В Моссовет ходил как на работу.
Сейчас этого никто не помнит.
Меня и сегодня молодые иногда просят помочь.
Я же не администрация! Но отказать неудобно.
Евгений Павлович, помогите сына положить в больницу,
а то там очередь... Как тут быть? Звоню главврачу
и обещаю, что артисты за это сыграют бесплатный концерт.
Хорошее, к сожалению, забывается быстрее, чем плохое.
Да я и не требую особой памяти о себе - мало ли чего было.
Но все равно и мне хочется услышать
доброе человеческое слово. Мне этого было бы достаточно,
чтобы быть... слегка окрыленным.
Что пожелать вам напоследок?
Еды? Но это и так должно быть.
Счастья? Ну, это очень относительное понятие.
Радости? Это уже совсем забавно.
Работы? Так и должно быть.
Почаще, может быть, улыбаться,
даже сквозь стиснутые зубы.
На нас обрушивается что-то огромное,
несуразное, некультурное, порой просто
необразованное.
Каждый новый виток нашего развития,
мне кажется, выкидывает наверх
не самых профессиональных и умных людей.
Страшно, что сейчас наступило время
посредственностей. Эту мысль я постоянно
гоню от себя. Но она меня не покидает...
переход на главную страницу сайта алексея воронина "русский самолет"