Вчера  мне  было  плохо,  ребята, очень плохо. А сегодня -
ничего,   нормально.   Последние   деньги   я   потратил  так:  в
привокзальном магазинчике взял бутылку "Старого мельника" и пакет
яблочного  сока.  Пивко откупоривать сразу не стал, пойду, думаю,
пацанам  сначала  сок  отнесу,  а  потом  уж  и пивка можно будет
испробовать, по дороге домой, раз уж так все получилось. Точнее -
не  получилось. Но тут уж ничего не попишешь. Вернулся на вокзал,
спустился  по  эскалатору  вниз, на нижний этаж, прихожу в камеры
хранения, а пацанов-то там уже и нет.

       Я  не  очень  удивился, по правде говоря. Мысль подспудная
сидела  еще когда сок в магазине покупал - зачем, мол, это делаю,
деньги только впустую трачу. Ведь пацанов-то там все равно уже не
будет, шуганет он их оттуда, как пить дать шуганет. И шуганул как
видите.  Крепкий  такой мужик, в оранжевой робе. Рабочий какой-то
подсобный  на вокзале что ли, не знаю даже кто. Взгляд у него был
такой  злобный,  подозрительный,  что  я  невольно смутился. Ваше
удостоверение,  говорит.  Я  растерялся,  за паспортом полез, про
штампик  с пропиской что-то бормочу. А у самого в голове сделался
сумбур.   Репортажи   телевизионные   почему-то   вспомнились  на
криминальную   тему.   Отвратительные  типы  в  кожаных  куртках,
зазывающие   с   собой   бездомных   деток.   Коробки  с  гадкими
видеокассетами,  найденные  потом  милицией у них на квартирах… И
вдруг понимаю почему мне видеокассеты эти сволочные вспомнились -
у  меня  тоже  куртка кожаная. Ничего себе поворотик! Это же черт
знает  что,  думаю. А тем временем беседа наша продолжалась все в
том  же духе. Я мужику про детский дом объясняю, а он мне все про
удостоверение  твердит.  Или,  говорит,  направление  из  милиции
подавай.  Пацаны  притихли.  Те  трое, что собрались было со мной
ехать,  стоят рядом, смотрят что будет дальше. Насторожились, как
волчата. Остальные, в том числе и мой найденыш, как сидели, так и
сидят  по  стеночке,  сок  яблочный  из  пакета через трубочку по
очереди  тянут  как  ни  в  чем не бывало. Возраста разного, но в
основном  -  детский  сад  и  начальная школа. "Поедешь в хороший
детский  дом?"  -  спрашивали  они один другого только что. А мне
действительно  так  показалось,  что хороший - по голосу. Женский
голос на том конце провода был добрый. Усталый и добрый.

       Сегодня с утра, прежде чем мне отправиться на поиски, жена
достала  с  полки  телефонный  справочник. Звоним в одно место, в
другое  - мертво, нет никого. Понятно - суббота, выходной день. А
по одному телефону вдруг ответили - приятный такой голос, далекий
и  близкий,  немного усталый. Оказалось - директор детского дома.
Екатерина Андреевна, кажется. Точно не помню, но хорошее какое-то
сочетание   имени  и  отчества,  приятное  для  слуха,  душевное.
Спрашиваю,  можно  ли  привести  мальчика.  На  том конце провода
пауза.  Я  тоже  замер.  Ну,  думаю,  сейчас  трубку  положит. Не
положила.   "А   вы  что,  мальчика  подобрали?",  осторожно  так
спрашивает,  но сочувствие печальное в голосе угадывается. У меня
на  душе  потеплело.  Да нет, говорю, не решился. Интересное дело
получается  - Тимку, щенка, подобрал, а мальчика взять с собой не
смог.  Это  я  сейчас понимаю, что скорее всего он и не поехал бы
никуда.  А  вчера,  когда  я  только  увидел  в  метро мальчика с
пакетиком  для  мелочи в руках, меня как будто током ударило. Все
мое  хорошее  настроение разом улетучилось. А настроение было что
надо  -  спокойное,  вдумчивое, теплое. В театре я в тот вечер по
случаю  побывал.  На  спектакле,  поставленном по стихам и песням
одного замечательного человека - Высоцкого. Это не фамильярность,
нет.  Это  из  детства.  Своего  рода  первая любовь. Кто это так
здорово  поет?  спрашивали  мы,  пацаны  семидесятых, очарованные
веселым   хриплым   голосом,   рвущимся   на  волю  из  динамиков
магнитофона  "Комета".  Нам  отвечали  коротко - Высоцкий. Сейчас
одни  называют  те, ушедшие времена спокойными и сытыми. Другие -
застойными.  А  третьи  про  них знать ничего не знают и знать не
хотят. И вот пришли другие времена и вывернули жизнь наизнанку. И
спокойная   жизнь   рассыпалась   в  прах.  И  мальчик  сидит  на
ступеньках. Он плачет.

       На  вид  мальчику  было  лет  восемь-девять,  не больше. В
общем,  примерно  столько  же,  сколько  моему  сынишке.  Золотой
возраст.  Это  я еще по себе хорошо помню. Маленький рай, который
таскаешь с собой повсюду, в своей душе. Шляешься день-деньской на
улице.  Игры,  мечты. В мечтах этих как будто грезишь наяву. То -
космонавт,  то  -  мореплаватель, то - Александр Македонский. И -
как  непременное  условие  этого счастья - каждый вечер Александр
Македонский  возвращался домой, к маме. Чтобы мама омывала теплой
водой   коленки,   разбитые   в   завоевательных  походах.  Спать
укладывала сонного в теплую кровать.

       Мальчик  сидел  на  ступеньках перехода московского метро,
держа  в руках белый пакетик для мелочи. Он испуганно оглядывался
по  сторонам  и  время от времени вздрагивал всем своим худеньким
тельцем.  Нескончаемым  молчаливым  потоком  тянулись  мимо  него
пассажиры  метро,  а  он  был  где-то  с краю, отдельно ото всех,
совершенно один.

       Шуршание шагов по каменным ступеням.

       Своей  молчаливостью  поток  этот  напоминал средневековую
процессию.  Не  хватало  только  тусклого  свечения  бледных лиц,
спрятавшихся в темные капюшоны и пылающих факелов в руках.

       Но нет, нет и нет. Все, конечно, совсем не так. Напротив -
здесь  очень  тепло  и  светло,  даром  что  глубоко  под землей.
Подземные залы замечательно освещены ярким электрическим светом и
как  настоящие  дворцовые украшены лепниной, а ровный пол выложен
мраморными  плитами. И это не монахи-католики, бредущие по ночной
Андалусии  в надежде найти постоялый двор, а всего лишь пассажиры
московского  метро,  спешащие вечером по домам. И на обочине этой
дороги блестят испуганные глаза мальчика, которому добросердечные
пассажиры время от времени кладут мелочь в пакетик.

       Больше   всего   поражали   его   слезы.  Крупные  светлые
жемчужины,  катящиеся  по  щекам. Светлая река. Горько мне стало,
трудно даже передать. Вернулся я, присаживаюсь перед ним. Привет,
говорю.  Откуда  ты  взялся  здесь, тихо спрашиваю. Из Подольска,
отвечает.   Родители  привезли  и  оставили.  Когда  заберут?  Не
заберут,  отвечает. И всхлипывает. Брошен! Господи! думаю, что же
делается-то   в  этом  мире?  Родители  привозят  своего  ребенка
неизвестно  куда  и  оставляют  одного.  И что теперь делать мне,
случайному  человеку?  Ведь  надо же что-то делать, нельзя же его
вот  так, на каменной лестнице оставлять. Может, в отделение тебя
отвести?  спрашиваю. Он сразу испугался. Даже с места вскочил. Не
надо,  дяденька, отвечает, меня там … избили. Я еще раз внутренне
содрогнулся.  Еще  горше  стало  на  душе моей. Ну, что милиция с
бандитами  не  церемонится, это я слышал, читал. Но что там детей
бьют…  Это уже слишком. А он уже собрался одеженку свою задирать,
показывать... Не надо, говорю. Он послушался, опустился на место.
Снова  свой  пакетик  вперед выставил. Ну, и как тут быть, думаю?
Даже  не  думаю, а просто тоску нарастающую в душе ощущаю. Сидим.
Сердобольные  граждане  мелочь  в пакетик подкладывают аккуратно.
Серебряный  дождь  сыплется  на  мальчика.  В  основном  женщины,
конечно.   Посидели-посидели  так.  Он  все  всхлипывает.  Я  все
мрачнею.   Делать   нечего,  думаю.  Не  могу  я  взять  на  себя
ответственность  такую.  Человек - не щенок. Накормил да выгулял.
Ну  приведешь  его  домой,  отмоешь,  накормишь.  Спать уложишь в
домашнюю  постель. А утром что? Ведь обязательно же будет утро. И
что  тогда?  В  детский дом? Из семейного тепла и уюта? От своего
пацана,  точно  такого  же  как этот, но у которого, в отличие от
него  почему-то  есть  родной  дом?  И  объяснить  почему это так
невозможно.  Усыновить?  Вот  так  сразу взять и усыновить? Раз и
все?  Нет, не могу. Судите как хотите - не могу. Решено: я ухожу.
Денег,  думаю,  ему  хотя  бы оставить напоследок. Как все. Купит
билет на электричку до Подольска. Доедет, найдет свой дом. Может,
родители  и  одумаются,  алкаши  несчастные.  Бывает  же и такое.
Только  вот денег у меня, как назло, ну ни рубля, конец месяца. Я
и  в  театр-то  прошел  по  знакомству,  бесплатно.  С колосников
спектакль смотрел. Потом вспомнил про давнюю заначку, НЗ. Подумал
немного, вздохнул и полез в задний карман джинсов. Потом поднялся
и пошел восвояси. А он мне вдогонку лепечет благодарно: "Спасибо…
Дай  Бог  Вам  здоровья!".  И  от  этого  лепета  мне только хуже
становится.

       Домой  прихожу  -  сам  не  свой.  Жена  с  вопросами  - я
отмалчиваюсь.  В сердце моем лестница каменная, длинная пролегла.
По ней сплошным потоком спешат по теплым домам пассажиры метро. И
сидит на этой лестнице бездомный мальчик с белым пакетиком из-под
молока.  И  сыплется  на  него  щедрый серебряный дождь. А он все
плачет  и плачет. А дождь все сыплется и сыплется. И сердце щемит
под  этой тяжестью. А потом, вдруг - солнце золотое теплого лета.
Гвоздики  садовые  вдоль  тропинки  качают  красивыми  головками.
Сказочная  зелень  вокруг  расцветает, и небо голубое над головой
высоким прозрачным пологом стелется. И чей-то мальчишеский легкий
бег  под  небесным  голубым пологом. И от этого видения почему-то
щемит  еще  больше.  Терпел,  терпел,  не  вытерпел - поделился с
женой. Не помогает! Так весь вечер, всю ночь и промучился. Потому
и  говорю  -  плохо  мне было вчера, ребята, очень плохо. А утром
жена  телефонный  справочник подает - звони, говорит, ищи детский
дом, а то лица на тебе нет, и вообще, жалко мальчишку.

       Да.  А  с  Тимкой  дело давнее, почти забытое. Года четыре
тому  назад  история  эта  произошла,  зимой. Мороз жуткий стоял,
помню.  Ветер,  как  наждак, по щекам скребет. Я продираюсь через
все это зимнее безобразие к троллейбусной остановке. Вижу - щенок
на  снегу. Вид у него, конечно, жалкий был до невозможности, но я
сначала  мимо  прошел.  Ну  куда его возьмешь в квартиру? Лично я
всегда  против собаки в квартире был. Сынишка - всегда "за", жена
-  всегда  в раздумьях, а я - всегда "против". В деревне - другое
дело.  Хозяин  -  в  доме, собака - во дворе, в теплой будке. А в
городе  от  собаки  одни  неудобства.  Так  я  думал тогда насчет
собаки. Сел в троллейбус, еду по своим делам, а перед глазами все
он,  щенок  этот несчастный, будь он неладен, на снегу замерзает.
Ну  и  не  выдержало сердце непутевое, поехал обратно. Приехал, а
щенка  уже и нет. Под машину заглянул на всякий случай, рядом она
стояла  - точно, там сидит, скукожился весь, в клубок свернулся и
дрожит.  Я за ним лезу, а он, балбес, от меня уползает. Боится. А
машина   новенькая,   иномарка.   Лазаю  я  вокруг  нее,  дурачка
замерзшего   пытаюсь  вытянуть,  а  сам  невольно  думаю:  хозяин
застукает  сейчас  под днищем своей драгоценной, решит, что бомбу
прикрепляю. Может пристрелить. Времена суровые. Обошлось. Вытянул
его, сосунка, принес домой за пазухой. Жена пошумела, конечно, но
ничего,  успокоилась.  Сынишка,  конечно,  обрадовался. Помыли мы
его,  бедолагу,  покормили,  стали разглядывать - ужас! Лопоухий,
морда  лохматая,  лапы  кривые  -  ну  барбос-барбосом,  как их в
детских  книгах рисуют или в мультфильмах. Породы - никакой. Зато
обаятельный  -  сил  нет.  Глаза  такие выразительные, у человека
таких  не бывает, разве что у артистов. Взглянет - таешь. Сынишка
Тимкой  назвал.  Тимка  так  Тимка,  мне  было  как-то все равно.
Хорошее  имя. Имя-то хорошее, а вот обладатель его новоиспеченный
по  малости  своей  вести  себя  хорошо отказывался. Лужи да кучи
буквально  на  каждом  шагу  делал.  Все  мы за ним по очереди по
квартире  ходили, убирались. Стихийное бедствие, а не пес. Больше
всего  мне доставалось, конечно, как самому виноватому. Ничего. А
уж  ел  этот  Тимка,  я  вам  доложу! Видел я когда-то, в далеком
детстве,  когда  в  деревне  у  родственников  гостил, беременную
корову.  Так  вот в точности такое же зрелище представлял из себя
наш  Тимка в первые дни своего обитания у нас. Сколько ни положим
ему  -  посудина чистая. Только пузо, как резиновое, все больше и
больше  становится.  Хуже всего приходилось Василию, коту нашему.
Старожилу.  Конкурент  у  него  появился. Обычно жена ему в миску
чего-нибудь  положит - он сразу никогда есть не начнет. Понюхает,
отойдет в сторонку, покричит - мол, чего-то не того ему положили,
повкуснее   чего-нибудь   хочу.   С   появлением   Тимки  картина
кардинально переменилась. Пока Василий по привычке философствовал
стоит  ли  ему  снисходить  до  положенной  каши,  из-за угла уже
вылетал  в кухню, волоча за собой брюхо по полу, радостный Тимка.
На повороте его сильно заносило, но, пробуксовав долю секунды, он
опять  преотличнейше  разгонялся  и  со  всего  маху  врезался  в
Василия,  все еще размышлявшего над миской. От сильного удара наш
философ, совершенно обалдевший от такой наглости, голодным улетал
под  кухонный стол, а все, что предназначалось ему, в один момент
оказывалось  в  бездонном  брюхе  у  довольного  Тимки. Да. Много
радости  принес нам тогда маленький бездомный пес. И хлопот много
доставил.  Одно  то, что по ночам скулил доводило до изнеможения.
Поверите  ли,  в первые дни минутами я до того зол бывал на него,
что,  думал,  выброшу  бедолагу  обратно  на улицу. Но постепенно
как-то все наладилось. Злость отошла куда-то, как будто короста с
души  спала.  Стало  тепло  на  душе. Съездил на Птичий, приобрел
поводок  с  ошейником.  Утром  и  вечером  чинно выгуливал своего
замухрышку.  И,  должен признаться, когда мой подопечный делал на
улице  за  маленькое,  я  радовался,  как  ребенок.  А уж если их
кривоного-пузатое  величество  изволили  сделать  за  большое, то
бывал чуть ли не счастлив. А вскоре заболел я. Жар поднялся и все
такое  прочее. Плаваю в каком-то тумане, лежа в постели под двумя
одеялами.  Чудится черт-те что. Тону как будто и никак не потону.
Лечу куда-то и лететь мне, кажется, не перелететь - тысячу веков.
Падаю  и  упасть  не  могу. Голова кружится. Видения мимолетные в
душе,  стремнина неуловимая. И я в ней щепочкой верчусь, то найду
себя, то снова потеряю. Брежу, одним словом. Температура высокая.
А  Тимка  под  кроватью  обретается.  И  только  рука  моя к нему
свесится,  чувствую  сквозь  горячечный туман как теплый его язык
ласкает мне ладонь. И сразу легче становится. Может он меня тогда
тоже  спас,  я  не  исключаю.  Полюбил  я  пса  своего,  чего там
говорить.  А  все-таки  отдал  потом  по случаю в хорошие руки. У
людей  свой  дом,  думаю,  ему  повольготнее  будет, повеселее. И
отдал. Может и зря, не знаю - отдал.

       Такие  дела.  А  с  мальчиком видите как все вышло. Сам не
ожидал,  по  правде говоря, такого поворота. "Привозите", сказала
добрая  женщина по телефону, а привозить-то было и некого. Первым
делом  я,  конечно,  в переходе побывал - нет мальчика. Потом всю
Курскую-кольцевую обошел, по углам поглядел, а уж потом на вокзал
отправился.  Где  же еще он может быть, думаю, как не на вокзале?
Очень  мне  не  хотелось  туда  идти, не люблю я наши вокзалы. На
наших вокзалах атмосфера захудалого кабака перед началом драки. А
уж  подлее  вокзальной драки вообще ничего быть не может. Милиция
никогда не спешит ее разнимать и правильно делает. Уж очень легко
напороться  на неизвестный нож, который тут же затеряется в толпе
вокзальной.  Ищи-свищи.  Я однажды сам наблюдал как такой ножичек
появился  из ниоткуда в руках вокзального задиры. И как не спеша,
вразвалочку  направлялся  к  месту  происшествия  толстый капитан
милиции. И подошел, когда все уже затихло, а нож исчез обратно, в
кармане  у  человека в модном черном пальто. И обыскивать капитан
никого  не  стал, хотя несколько человек чуть не хором кричали "у
него  нож!"  и показывали у кого именно. В принципе, он по-своему
был  прав,  тот  капитан.  Жить всем охота. Тем более, что парень
оказался  молодец.  Спортсмен,  наверное.  И  старика, обиженного
вокзальной  шпаной,  защитил,  и  за себя постоять смог. Да и мы,
оказавшиеся   поблизости   как-то   вдруг   сумели   собраться  и
вступились. Так что продолжения не последовало. Хотя - как знать.
Шпана  мстительна. Ведь неправда, что для них нет ничего святого.
Месть  -  это  для  них  святое.  И  как  потом  сложилась судьба
отважного  защитника,  я не знаю. Надеюсь только, что он в тот же
вечер благополучно уехал из города.
       Такие  дела. Выбрался я из метро наверх, походил на всякий
случай  у  входа  и по вестибюлям - нет мальчика. Вышел на улицу,
спускаюсь  вниз,  к  муравейнику  вокзала.  Иду,  а вокруг - мать
честная!  -  чем ближе к месту, тем чаще стали попадаться повсюду
эти ужасные больные лица, одно больнее другого. Сами знаете о чем
я.

       О  женщинах,  переставших  походить  на  женщин. Заплывшие
малиновые  лица  и  маленькие  свиные глазки. Разбитые и от этого
по-негритянски  полные губы, синяки по всему лицу, грязные шубы и
гнилые опорки на ногах.

       О  мужиках,  обреченно  сидящих  по  углам и скользящих по
всему, что ни есть вокруг, рассредоточенным взглядом - по стенам,
кассам, ларькам, входным стеклянным дверям, бродячим собакам и по
снующим  суетливо  пассажирам.  Даже на неумолимо приближающегося
милиционера  взирают  почти безучастно. Право, иногда они походят
на  пророков.  Такие  у них глубокие, осмысленные лица. Совсем не
обязательно, что они просят милостыню, кстати. Однажды я протянул
деньги  одному из таких сидящих в углу (дело было поздним осенним
вечером  на  Тверской) и услышал в ответ: "Не надо! Зачем? Ведь я
не прошу. Вам самому пригодятся". Убрал я свои три рубля обратно,
поклонился зачем-то этому человеку и поскорее пошел к метро.

       Сегодня  на вокзале было не очень много народа. Оказавшись
здесь, я ходил неспешно, почти гулял. Сунулся было ко мне молодой
человек  с  пухлым  пакетом  в руке. Жулик несчастный. Знаю я эту
подлую  породу.  Человек  -  гнилая  улыбочка.  Сначала расскажут
сказку   про  юбилей  популярного  телевизионного  канала.  Потом
покажут  коробочку  с  безделушкой. Повертят перед носом. Объявят
тебя миллионным телезрителем. Приз, мол, считай что твой, дружище
битнер.  Остается заплатить чисто символическую сумму. Раз в пять
выше  чем  на любом блошином рынке за это дерьмецо. А прилипчивые
какие!  Жуть.  И  глаза неприятные очень - маслянистые, как пятна
нефти на воде. Б-р-р-р-р. Мерзость. Смеагорлики.

       То ли дело в советские времена, лет десять назад.Приехал я,
помню,  по какому-то делу в один волжский городок. Лето. Теплынь.
Зашел  в  местный  художественный музей. На картины передвижников
полюбовался.  Вышел  на набережную, глянул - красотища! Высокая -
ух-х!  Другой  берег  Волги  далеко-далёко.  Горизонт вообще черт
знает где. Нет его, горизонта. Как будто не существует в природе.
Даль  беспредельная.  Дорога  где-то внизу потерялась, у подножия
набережной.  Машинки  по  ней  маленькие  катятся.  Как  будто по
небесам  гуляю,  ей-богу.  Хорошо!  И подходит ко мне с соседнего
облака  цыганочка.  Красивая!  Я даже рот раскрыл. Не хочу никого
обижать, но обыкновенно цыганки какие-то не такие. Честно говоря,
меня   всегда  удивляло  почему  ими  в  девятнадцатом  веке  так
восхищались  русские  писатели. Может, у них тогда другие цыганки
были, не знаю. Наши все как на подбор - худющие, крикливые. Ходят
разбойничьей  толпой.  Бежать  от одного их вида хочется. А тут -
совсем  другое  дело.  Статная,  чистая, спокойная. Не цыганка я,
говорит,  а  сербиянка, верь мне. Верю. Вижу! Дай, говорит, руку,
погадаю. На (никогда не любил гадать до этого случая и не люблю).
А  сам смотрю-не насмотрюсь - на нее саму, на ее руки - такие они
красивые,  ухоженные.  А-а-а, говорит ласково, нельзя без денежки
гадать.  На, говорю, денежку. В бумажку надо завернуть. Достаю из
кармана  кошелек,  открываю,  берет  она  оттуда  красивой  рукой
красную  бумажку.  А  мне  для нее почему-то ничего уже не жалко,
честное слово. Заворачивает она денежку в бумажку, кладет сверток
на  красивую ладонь. Сжимает ладонь в кулачок. Дунула на кулачок,
раскрыла  -  нет  бумажки! Вы думаете я расстроился? Ни капельки!
Детишки,  которые вокруг нее крутились, уже начали было сумку мою
растаскивать.   Очарованный,   я   не  противился.  Так  она  как
прикрикнет  на них. Живо в покое оставили. Нет, я ничуть не жалею
о   той   встрече   с   сербиянкой.  Все  говорят  мне,  что  это
просто-напросто  гипноз  и  ничего  больше, но я не верю. Она мне
тогда  столько хорошего сказала. А сколько из сказанного сбылось!
Мне  вообще  кажется  иногда,  что  она  мне  будущее  мое  тогда
подарила.

       Итак,  я  ходил  по  вокзалу,  присматривался к углам. Тем
временем  посетители  вокзальных  кафе мирно заправлялись пивом и
хот-догами.  А между столиками ходила девочка в красной кофточке,
лет пяти-шести, не больше и аккуратно собирала в кулачок монетки.
Собирала  по-будничному  просто,  не  смущаясь и не унижаясь, как
будто  клубничку с грядок. Подойдет, попросит - смотришь, толстый
дяденька уже в карман за кошельком лезет, не ленится. Никто ей не
отказывал.  Трудно  такой отказать - синие глаза, светлые волосы,
походка  смешная,  детская. Меня как обожгло от одной походки ее.
Отвернулся,  чтобы  не видеть, а сам бормочу себе что-то под нос,
как  будто разговариваю с кем-то. Чья она? Господи! Да не знаю я,
не  зна-ю!  И  не спрашивал ни у кого. Ну не могу же я всех здесь
собрать.  Что  я,  Дзержинский  что  ли  из  завиральной киношки?
Обыкновенный  человек.  Живу,  работаю.  Семья  у  меня  большая.
Квартира маленькая. Зарплата так себе… Не хватает ни черта… Так и
иду, сам с собой разговариваю.

       Мальчика  нигде не было видно, но что-то подсказывало мне,
что  я  найду своего сорванца. В общем, спустился я по эскалатору
вниз.  Прошел  чуть  вперед,  свернул  налево и сразу увидел его.
Камеры  хранения  там,  я уже говорил. Вот у входа в камеры они и
разместились,  теплая  компания.  Подхожу.  Останавливаюсь  перед
ними.  Смотрю.  Сидит  пацанва  вокзальная рядком вдоль стеночки,
из-за  пакета  с  яблочным  соком грызутся как волчата. А главный
волчонок - он, счастливый обладатель сока, мой вчерашний мальчик.
Мое  мучительное  видение.  Моя бессонная ночь. И боль. Не скажу,
чтобы  я сильно обрадовался. Во-первых, знал почему-то, что найду
обязательно. Во-вторых, понимал прекрасно, что найти пацана - это
полдела.  Главное  дело  еще  впереди. А в-третьих, вместо одного
мальчика  я  получил  сразу  вон  сколько.  Семеро. Договаривался
насчет  одного,  а тут целая ватага. Примут ли всех-то? А если не
примут   кого,  обратно  на  вокзал  везти?  И  оставлять  здесь?
Невозможное  дело!  В  милицию? Тоже никак. Уж очень я был уверен
почему-то, что все пацаны согласятся поехать в детский дом.

       А  мальчик мой меня узнал. Но на шею не бросился и "папка"
не  закричал.  Наоборот  -  насупился  как-то,  глаза опустил. Ну
привет,  говорю.  Молчит,  волчонок, не хочет отвечать. Я тогда к
делу  перехожу.  В детский дом поедешь? спрашиваю, и добавляю для
верности - хороший. Это в какой, как бы равнодушным голосом, а на
самом  деле  настороженно  справляется  малец,  не забывая локтем
отпихивать   от   пакета  с  трубочкой  настырного  товарища.  На
Тимирязевской,  что  ли?  Павлин?  так  я  его знаю, мой дядя там
директор, не поеду.

       Дядя?  Директор? Ничего не понимаю. Павлин какой-то… А как
же  Подольск? Родители-алкаши? Слезы жемчужные опять же… Та-а-ак,
думаю.  Вот  тебе  и жемчужные слезы. Вот тебе и родители-алкаши…
Впрочем,   родители   может   и   алкаши.  Тут  ничего  нельзя  с
определенностью  утверждать.  Ведь  не  от  хорошей  жизни  малец
оказался  на  вокзале.  Но  и  талантлив,  чертенок.  Безусловно,
талантлив.  Этого у него никак не отнять. Артист! Нет, говорю, не
на  Тимирязевской,  а…  А  сам  даже не могу сказать где именно -
забыл.  Уж  очень  перемена  разительная в мальчишке со вчерашней
встречи  произошла.  Все в нем вроде то же самое - светлые глаза,
волосы   светлые,   и   фигурка   та   же,  щупленькая.  Курточка
светло-зеленая.  Но  от  пронзительной  беззащитности  и следа не
осталось.  Передо  мной сидел вполне нормальный задиристый пацан,
способный  постоять  за себя. Ну ничего, думаю, у меня на бумажке
записан  и  адрес,  и  телефон.  Поедешь?  спрашиваю.  Не  поеду,
решительно заявляет. Вот тебе и на! Пока мы с ним так беседовали,
залетают  в  дверь  два  пацана  постарше. Один ревет от боли как
иерихонская  труба,  слезы  брызжут  во  все стороны, за огромное
красное   ухо  держится.  Никто  не  обращает  на  него  никакого
внимания.  Как  будто  так  и должно быть. Мимо проходит какой-то
подросток, почти парень и один из пацанов говорит ему, тебя, мол,
Люда искала, знаешь? Знаю, отвечает тот.
       Люда?  Какая  еще  тут  может быть Люда, думаю? Что это за
парень?  И  кто такой здесь я? Не знаю, не понимаю уже ничего, но
начинаю  чувствовать  себя  посторонним. И совсем уже не знаю как
быть.

       На всякий случай спрашиваю других пацанов про детский дом.
К  моему  удивлению,  трое вызвались ехать. Ладно, думаю. Поможем
тем, кто этого хочет. Стал прикидывать сколько денег на метро нам
понадобится,   чтобы   добраться.   Вспомнил  с  облегчением  про
полсотни,  которые  захватил  с  утра  из  семейной кассы. В этот
момент  и  появился  тот  самый сердитый мужик в оранжевой робе и
стал меня с пристрастием допрашивать.

       Я сначала совсем расстроился. Так обидно было, что меня за
сволочь  последнюю приняли. А потом успокоился, понял одну важную
вещь.  Ведь  прав мужик по-своему. Откуда ему знать кто я такой и
какие у меня мысли? На лбу не написано, что нормальные.


       Делать  было  нечего  -  пошел  в  отделение  милиции.  За
направлением  каким-то  непонятным,  в  природе, скорее всего что
несуществующим. По инерции как-то отправился, по правде говоря. С
великими  сомнениями  в  душе.  То уговаривал себя, мол, это даже
хорошо,   что   сразу   не  отпустили  пацанов  со  мной.  Значит
присматривают  все-таки  за ними. Защищают. Это вселяло некоторый
оптимизм.  То  вдруг  начинал  подозревать,  что все они тут одна
шайка-лейка, и я со своими представлениями о человеческом счастье
нужен им как телеге пятое колесо. И опять впадал в уныние.

       Вокзальные  носильщики  подсказали мне где оно, отделение.
Прошел  через подземный переход. Вышел на перрон. Вот она, нужная
дверь.  Захожу  -  тишина,  покой в отделении вокзальной милиции.
После  вокзального  шума  и  суеты  это  особенно чувствуется. За
стеклянной  перегородкой человек с автоматом сидит. Я к нему. Так
и  так, говорю, мальчишек ваших вокзальных хочу отвезти в детский
дом,  паспорт  с  собой, прописка имеется. Предварительно звонил,
пообещали принять. Милиционер даже не пошевелился. Как сидел, так
и сидит, в той же позе. Будда какой-то с автоматом, а не человек.
Потом   вдруг   отвечает,   не   переменив  позы.  Спокойно  так,
размеренно.  Один  рот  открывается.  Никак нет, говорит. Нельзя.
Человек, мол, специальный для этого имеется. И вообще - приемники
детские  переполнены, не берут их нигде. Ясно, говорю. А чего мне
ясно?  Не  знаю.  Ничего  мне не ясно, по правде говоря. В голове
бардак.  На  душе  обида  и усталость. На глазах чуть ли не слезы
наворачиваются.  Откуда  они взялись, слезы? Зачем они мне? Я сто
лет  не  плакал.  Нет, серьезно, очень давно. Последний раз еще в
институте,   на   втором  курсе.  Я  тогда  совсем  молодой  был,
неженатый.  Родственники  у  меня в деревне есть по линии матери.
Братьев двоюродных много и одна сестра. Так вот, у сестры сынишка
рос  маленький,  племянник  мой  двоюродный.  Я когда, случалось,
заскакивал  к ним проездом, на плечах его любил носить по избе, в
машинке  детской  на веревочке по деревне катал. А он так забавно
лопотал  обо  всем  вокруг.  Смешной  такой.  И вдруг - умер. Рак
крови, кажется, у него обнаружили. Неизлечимая, говорят, болезнь…
       В  общем,  худо-бедно  справился  я  с  собой в отделении.
Никаких  чувств  на  лице  милиционеру не показал. Ясно, пожалуй,
одно, думаю, - пора домой. Развернулся и вышел на улицу.

       Из  отделения налево, еще раз налево. Вход в метро. Домой?
Нет. Чувствую - не могу просто так взять и уехать, не показавшись
пацанам.  Вижу  -  справа  от  метро  магазин.  Куплю  хоть  сока
яблочного  что  ли, думаю. Как бы там ни было, пусть не думают по
крайней  мере, что я сволочь какая-то там. Прихожу на место - нет
никого.  Пассажиры  с  сумками как кенгуру бродят. Мусор на полу.
Пустота.

       И тогда я почувствовал, что и у меня на душе тоже пустота.
Пустота и спокойствие. И что пора, наконец, возвращаться домой.

       Сок   я   потом   отдал   какому-то  калеке  на  костылях.
Здоровенный  такой детинушка с виду. В переходе, опять же, стоял.
В  метро.  Обрадовался.  Жулик, наверное. Наплевать. Жуликам тоже
кушать требуется. Честно говоря - просто домой приносить этот сок
не  хотелось.  Все-таки  куплен  в  привокзальном магазинчике для
бездомной  пацанвы. Как будто существует некая зараза бездомности
на белом свете, и она может передаться.

       Сел  я  на  свободное  место  в  вагоне, достал бутылочку,
отхлебнул. Раз, другой. Сижу, вспоминаю. Думаю с надеждой - может
он  и  про  милицию  все  сочинил? Хорошо, если бы так. А то ведь
ужас,  что  делается  в  этом  мире.  Время  от  времени,  как бы
очнувшись,  осматриваюсь  по сторонам, и замечаю чинно сидящих по
лавкам  соседей,  бесприютную темень, грохочущую за окном, уютный
свет,  льющийся  из  ламп на потолке вагона. И то ли от домашнего
уюта   метро,  то  ли  под  воздействием  легкого  пивного  хмеля
постепенно на душе моей стало проясняться.

       До  дома добрался быстро. Жена только дверь открыла, сразу
спрашивать  что  да  как.  Тоже переживала. Разделся я, прошел на
кухню.  Рассказал  ей  как  все  было.  Что,  мол, найти-то нашел
мальчика вчерашнего, а вот в детский дом пристроить не вышло. Сам
не захотел, представляешь? Такие дела. Как так? А вот так, говорю
-  не  поехал и все. Не знаю, может - побоялся, а может ему лучше
там,  на  вокзале, свободнее. А может он решил, что я за деньгами
своими  обратно  пришел.  Теперь уж я и это не исключаю. Смешно и
грустно, ей-богу. В любом случае все произошло именно так и никак
иначе. И поделать тут уже ничего нельзя, правда?

       Согласилась. Обед пошла разогревать. Сели за стол. Кушаем,
переговариваемся  односложно. Больше молчим, конечно. Я все думаю
о  чем-то. Перед глазами то просторные вокзальные залы плывут, то
девочка  в  красной  кофточке с кулачком, полным монет шагает, то
пацаны  рядком  вдоль  стеночки, как на фотографии сидят, на меня
смотрят.  А  то мужик в оранжевой робе передо мной стоит, шевелит
губами,  беззвучно  и  злобно.  И надо всем этим стелется тишина,
буддийская  тишина вокзального отделения милиции. Из задумчивости
общей  вывел нас сынишка. Вертится, понимаешь, на стуле как будто
заноса в одном месте. Есть не ест, все языком работает. Тарелку с
супом  на себя чуть не опрокинул. Не успокоился пока подзатыльник
от  меня  не схлопотал. Дал я ему, значит, подзатыльника слегка и
вдруг окончательно пришел в равновесие, успокоился. Прислушался к
себе  -нормально.  Потрепал вихры на макушке сына, сказал строго,
чтобы  уроки  шел делать сразу после обеда. Вечером, мол, проверю
обязательно.  Потом жену поцеловал. Она улыбнулась, ответила мне.
Сынишка  кудрявой  головой под руку мою тут же подлез ласково. Ну
вот и хорошо, думаю. Вот-и-хо-ро-шо… Еще раз прислушался к себе -
вроде  бы  ничего,  отпустило.  Расправил  плечи,  втянул  воздух
поглубже,   выдохнул   посильнее  и  отправился  на  диванчик,  к
телевизору. Суббота все-таки, выходной день.



почитать другие статьи, репортажи, прозу Алексея Воронина



переход на главную страницу сайта алексея воронина "русский самолет"




















 автострахование каско, осаго петербург. быстро.   КОНТЕЙНЕРЫ СЕВЕР ДЛЯ ЭЛЕКТРОСТАНЦИЙ дачный переезд Петербург  брокер ногинск   Курсы парикмахеров и визажистов. Обучение маникюра, курсы визажистов.