*******
Она жила в двух шагах от Гостиного двора и Невского проспекта,
любила ветер с Балтийского моря и не любила БГ, как, впрочем,
и весь славный город Питер. Он имел неосторожность спросить ее,
любит ли она Петербург. «Ненавижу» - с чувством ответила она.
И сначала он удивился, что получил такой убийственный ответ от
коренной петербуржанки, ведь ему нравилось бывать здесь, бродить
среди этих камней и каналов, нравился самый воздух Санкт-Петербурга,
в котором, мнилось, витает нечто особенное, а не только привкус
близкого Балтийского моря. Так что первым чувством было удивление,
а потом он вдруг вспомнил о том, что сам не очень-то жалует город,
в котором родился. И еще подумал, что в данном случае это вообще
неважно - любит она Питер или ненавидит: она нравилась ему,
эта девочка со школьной челкой и огромной папкой деловых бумаг.
***
Они были знакомы несколько часов. Небольшая веселая компания
с гитарой заглянула в кафе на Грибоедовском канале в надежде культурно
распить бутылку дешевого портвейна, купленную из ностальгических
побуждений в магазине-подвальчике, но все столики в кафе
оказались заняты.
Он заметил ее сразу – она сидела за одним из столиков, одна.
Тихая печальная мышка, с огромной папкой деловых бумаг, спрятавшаяся
за школьной челкой и чашкой чая. Она разрешила им сесть за свой столик
и, может быть, дело было именно в нем. На момент знакомства с ней
он уже потерял счет дням, проведенным в дороге, в компании с гитарой
и песней, водкой и свободой, так что вполне одичал и оттаял,
был в меру весел и предельно коммуникабелен. Песни про Москву златоглавую
со стороны звучали излишне весело, если не сказать – вызывающе.
Девушки на раздаче морщились, но ничего не говорили,
а им было по-настоящему хорошо. В паузах между песнями тайком,
из-под полы разливался заветный портвейн и шел нормальный,
с шутками-прибаутками, треп. Она тоже смеялась, ей тоже было
хорошо в их странной компании.
Потом, в ожидании поезда на Москву, весело бродили по Питеру,
болтали и смеялись, но где-то в районе Лиговского проспекта компания
распалась, и они остались вдвоем.
Мокрые камни города пахли Венецией. Они заглядывали в кафешки,
где садились и разговаривали. Конечно, она закончила музыкальную школу
по классу скрипки, которую недолюбливала . Естественно, он никогда
не учился в музыкальной школе, освоив гитару в подъездах соседней многоэтажки,
и с тех пор с ней не расставался. Они говорили о музыке, о городе, о жизни,
и скоро уже понимали друг друга с полуслова. За разговором он выпивал стопку водки
или рюмку коньяка, она – чашку чая вприкуску с пирожным. Она удивлялась,
что он не пьянеет. Он привычно объяснял, что «достигается упражнением».
И они шли дальше, на Стрелку.
На Невском они зашли в музыкальный магазин, где попросили продавца
разрешить им послушать одну песенку со своего компакт-диска, на
котором было написано - «Моцарт-минор». Она надела наушники, а он
поставил сразу на восьмую, любимую песню. По легким отзвукам, долетавшим
сквозь наушники, но главным образом по выражению
ее лица он угадывал на какой она строчке:
Ко временному бегу равнодушны,
Не столько беззащитны, сколь смешны
Слетались ангелы на шариках воздушных -
Не потому, что были крыльев лишены,
Не потому что время кончилось до срока
И безвременья близится черед,
Не потому, что им настолько одиноко
Настолько, чтоб отправиться в полет
На детских шариках цветных…
Потом они пришли на Стрелку и долго стояли там,
и болтали обо всем и ни о чем, вдыхая запахи Невы,
слушая ласковый плеск ее волн. Осенняя ночь была темна, но не холодна.
Ветер с Балтики осторожно трогал ее лицо, и она улыбалась ему.
***
Слева и справа – кругом - была вода.
И только узкая полоска земли с железнодорожной колеей - Карелия.
Время от времени по сторонам дороги как из небытия возникали
ненадолго городки, полустанки, церковные маковки и неспешно,
со скоростью проходящего мимо них поезда опять уходили в небытие.
А поезд уходил все дальше и дальше на Север – туда, где над
карельским озером-зеркалом небесным стелились нежные облака,
нежнее лебяжьего пуха, вдалеке виднелся тонкий остров с одиноким деревцем,
а на берегу, прямо возле туристических коттеджей, росли подосиновики и брусника.
Он стоял в тамбуре последнего вагона,
смотрел как мягко, будто веревка, вьется вдаль железная колея, и думал о том, как сильно,
всей душой ненавидит водку. Боль в голове не отпускала. В памяти всплывали вчерашние
посиделки в купе Розанова, причина сегодняшних тяжких страданий, и от этого на душе не становилось
легче. Вспоминались ночные походы за водкой и пивом с риском остаться на глухом карельском
полустанке без денег и документов. Одинокая фигура Коли Харитонова, курящего беломор и
как-то по-особенному - чутко, как волк - прислушивающегося к ночи, приглядывающегося к звездам.
Бесконечные песни под гитару… «Ненавижу песни под гитару, - с чувством подумал он.
– И фестиваль авторской песни в городе Костомукша – ненавижу». Он вернулся в вагон,
на свое боковое плацкартное место.
Когда к нему подошел Ваня и стал что-то спрашивать,
он не сразу понял, чего добивается малыш от недееспособного
дяди, у которого так сильно болит голова. Поняв, безропотно
взял бумагу, карандаш и стал рисовать.
Сначала он нарисовал для Вани кита с фонтанчиком
и океанский пароход. Потом – елку с иголками, веселую рыбку
и автомобиль с водителем. Потом - попугая, который получился
похожим на ворону, реактивный самолет и крокодила с открытой
пастью. Потом - тощую кошку, толстый гриб, восход солнца
с чайками и еще многоэтажный дом с телеантеннами. Когда он
нарисовал все, о чем попросил его малыш, головная боль прошла,
а сам малыш убежал к маме с папой. «Выходит, неспроста Ваня
ко мне подходил», - облегченно подумал он и в первый раз
за это утро улыбнулся. До прибытия на станцию назначения –
Костомукша - оставалось совсем немного.
Московский десант авторской песни высадился из поезда шумно.
Голова больше не беспокоила его, но на бутылку «девятки» в руках
бойкой беззубой старушки из бардовской тусовки он посматривал все
еще с неприязнью. Загрузились в автобусы и вскоре оказались на берегу
небесно серого озера, над которым тонкими одеялами из пуха нежней
лебяжьего стелились облака, а на берегу вокруг туристических коттеджей
росли подосиновики и брусника. И свободно разбрелись по берегу,
всматриваясь вдаль, и все это в ожидании ключей от коттеджей.
***
Он сидел в артистической, посреди шумной московской тусовки
и думал обо всем понемногу. Вспоминал, например, как однажды,
в Джан-Тугане, попросил местного радиста дать послушать записи Визбора,
а тот почему-то предложил Кукина. И вот вам, пожалуйста, Юрий Кукин
стоит в двух шагах от него. Глава жюри фестиваля авторской песни
в Костомукше вышел покурить. Травит анекдоты и учит молодежь
не бояться сцены, быть артистами. Чудно. Фантастическая прическа –
волосы на голове дыбом. Чем-то похож на постаревшего незнайку без
шляпы ?. А Вика говорит, что Кукин, мол, уже не тот - жалкое зрелище,
остатки былого величия. Больно, мол, смотреть на то, что осталось от
человека, чье творчество она так любила когда-то, а самого человека
чуть ли не боготворила. Чудно. А он ведь тогда так и не взял
у радиста записи Кукина, хотя радист очень советовал
послушать. Смешная фамилия все-таки – Ку-кин. А человек классный.
Да что там человек - человечище авторской песни. Стоит Юрию Кукину
выйти на сцену и взять первые аккорды знаменитой «а я еду,
а я еду за туманом, за туманом и за запахом тайги» и весь зал
подхватит. Это дорогого стоит.
Время от времени он выбирался в зал и слушал
конкурсантов. От нечего делать рисовал профили выступавших
в маленьком блокноте. Жюри на задних рядах явно скучало.
Зал дремал. Наконец, на сцене появился парень, который
расшевелил и зал, и жюри. Припев песни запоминался с первого
раза – «мы будем песни петь под гитару, немного - новых,
а больше - старых». Суть же первого куплета заключалась в том,
что давайте, мол, соберемся, старые друзья, в понедельник
и, собравшись, что мы будем делать? Правильно, «мы будем песни
петь под гитару, немного – новых, а больше – старых».
Суть второго куплета была в том, чтобы старым друзьям собраться
во вторник и дальше опять следовал тот же самый припев.
Так парень с энтузиазмом прошелся по всем дням недели подряд,
каждым новым припевом поднимая новую волну хорошего настроения
в зале и в жюри. Еще ему запомнилась высокая красивая девушка в
траурном платье, попытавшаяся не просто исполнить грустную песню
(про расставание с любимым навсегда, естественно),
а сделать из нее театральный номер. Получилось не очень
профессионально, но сама по себе попытка сделать нечто
особенное на провинциальной сцене в рамках фестиваля
авторской песни тронула. Потом высокий статный молодец
порадовал красивым голосом и профессиональным исполнением
Розенбаума. А потом пошло что-то невразумительно-патриотичное.
Заскучав, он вышел из зала и больше туда не возвращался.
Когда конкурс закончился, все вышли на улицу.
Автобус, который должен был отвезти московских артистов
в столовую и потом в их уютные коттеджи на берегу тихого озера,
задерживался. В ожидании автобуса он стал бродить вокруг ДК. Городской парк.
Все очень симпатично, прибрано. Осень золотая. Просторно, светло.
Светлый, оказывается, город - Костомукша. Он вышагивал круг за
кругом, поглядывая то на небо, то вокруг – на дома, деревья, то просто
себе под ноги – на асфальт, на кроссовки. Старые драные кроссовки –
неуместная для сцены обувь. Розанов сказал, что артистом становится
тот, кто покупает специальные ботинки для сцены. Пожалуй,
специальные артистические ботинки не помогут,
тут требуется что-то другое.
Завершая очередной круг, он вдруг обнаружил, что перед
входом в ДК, где только что томились в ожидании автобуса
московские артисты, уже было пусто. Уехали.
На другом углу ДК показался Коля Харитонов.
Двое отставших от автобуса современности музыкантов
решили добираться до места на частнике.
***
Частник, которого они остановили, оказался как нельзя
более подходящим человеком. Они познакомились, разговорились –
Женя Исакевич, из города Апатиты. Сам приехал на фестиваль,
чтобы выступить. Бард из Апатитов оказался умным человеком,
сдержанным, ненавязчивым в общении, что по причине замкнутости
натур особенно ценили оба подсевших к нему музыканта.
Они объяснили, что Женя приехал вовремя – конкурс фестиваля
закончился, лауреаты выбраны, завтра предстоял концерт
гостей фестиваля.
***
Сергей Погорелый, конечно, переиначил фамилию,
объявляя его выступление. Почему всем так хочется, чтобы его
фамилия заканчивалась на «ов»? Потому что так звучнее,
мужественнее и прочая, и прочая. Почему тогда не на «цов»?
Изящество, аристократизм, графство… Преимущества псевдонима.
Увы и ах! Из-за возможности спеть две песни со сцены местного
Дома культуры тащиться на добрую тысячу километров от дома…
Ладно. Он пошел постоять за кулисами, посмотреть на происходящее
с этой точки зрения, когда возможность видеть и зал, и исполнителя,
самому оставаясь незамеченным, придает восприятию наблюдателя
какую-то особую объемность, цельность.
Данской оглушил - прибой на сцене. И ведь как хорошо –
«книги сами читают нас» или «я закутываюсь в пальто, городской
предвкушая кашель». А уж «ангелы на шариках воздушных» - вообще
непонятно откуда это может произойти, если не было увидено
собственными глазами. Он не удержался, спросил – это сон?
Улыбнулся загадочно Григорий, не ответил на поставленный вопрос.
И правильно. Не все ли равно, откуда это произошло?
К тому же, знание «откуда» не дает ответа на вопрос «что».
А ведь когда он первый раз Данского услышал, теплым
майским вечером на берегу Арбата (Розанов смонтировал там себе
сцену у памятника Пушкину и Гончаровой), - не понравилось. Парадокс.
Помнится, песня была неудачная - что-то про хот-дог
и прочую чепуху, которая и строчки-то не стоит, а уж целой песни
тем более. А Розанов уже тогда что-то говорил про «Окуджаву
двадцать первого века». Ну, окуджава-неокуджава, а не понравилось
тогда и все тут. А в этот раз совсем другое впечатление произвел.
Вышел на сцену человек, и выдал такое, что весь зал сначала притих,
а потом – вернул сторицей аплодисментами как в театре после удачной
премьеры. Почему так происходит? Человек один и тот же, а впечатления
противоположные. Песни разные? Возможно. Однажды, один именитый член
одного важного жюри спросил его: мол, что же вы, молодой человек,
вот эту песню на конкурсе не спели, ту, которую спели сейчас, когда
конкурс уже закончился? Мол, гораздо более сильное впечатление
было бы от выступления. Да кто же знает заранее, что именно надо
спеть на конкурсе, чтобы произвести сильное впечатление?
Нет, дорогие члены жюри, все это ерунда – выбор песни, ее мелодичность,
даже текст – эта священная корова авторской песни, сказать по секрету –
тоже ерунда. Суть такого живого дела как песня в чем-то другом,
неразгаданном, неопределимом словами – может быть, в чем-то таком же
загадочном, неопределимом, как судьба человека.
Вот еще выручивший их вчера Женя Исакевич порадовал.
В его голосе, в песнях присутствовала какая-то приятная легкость,
даже изящество. Опять же сочетание скромности и таланта. Большая редкость.
Бард в костюме сотрудника научно-исследовательского
института и штиблетах от Бубы Касторского, весело поблескивая очками
и пританцовывая начал исполнять что-то заводное про мальчика,
который не понимает, почему нельзя говорить одно очень простое и понятное слово.
Бедный мальчик. С бородой. Можно, все можно.
Почему нет? Например, можно выйти на сцену, повернуться к публике задом
и снять штаны - будет еще смелей, а главное - наглядней.
Впрочем, аплодисменты после исполнения песни последовали достаточно бурные,
так что ему за своими кулисами поневоле пришлось признать,
что он много чего не понимает в таком популярном жанре как авторская песня.
Заскучав, он вернулся в коридоры притихшего на время концерта ДК и,
устроившись в каком-то укромном уголке в обнимку с гитарой, стал тихо напевать
сам себе. Вскоре его уединение нарушила девушка, которая вежливо спросила
разрешения побыть с ним и послушать. Он с радостью согласился, ведь
коварное свойство приятного уединения незаметно переходить в тоскливое
одиночество было слишком хорошо ему известно, да и девушка, чувствовалось,
была хорошая. Вскоре она достала откуда-то диктофон и стала записывать
его напевы. Это и был его камерный концерт, который он дал в городе Костомукша.
Один исполнитель, один слушатель – камерней некуда. Гулкая акустика коридора
благодарно отзывалась на звуки его голоса и гитары. Внимание, с которым
слушала девушка, помогало ему петь так, как и следует петь - как будто
каждая песенка была сочинена вот только что и именно для нее.
***
Парилка была общей. Это напрягало. Сидевшая ступенькой ниже
незнакомая худенькая особа накинула простыню нарочито небрежно,
так что из-под нее выглядывала грудь. Девушка страшненькая,
конечно, жалкая какая-то, но после принятой им водки искушение
все-таки было велико. Он поспешно вышел из парилки, выбежал из бани и,
пробежав несколько метров, грохнулся в черную ледяную воду озера.
Выбравшись обратно на берег, оглянулся, прислушался. Ночь. Озеро. Осень.
Звуки гитары и хор голосов из бани.
Облегченно вздохнул, вернулся в ее тепло, но с парилкой решил завязать.
За длинным деревянным столом собралась вся тусовка,
звенела гитара, а теперь эту гитару взял Данской.
Как римлянин обернут простыней… тра-та-та-та и пам-пам-пам.
Удивительный все-таки человек. Внешность типичного интеллигента,
сложение астеническое, в общении скромен, как-то по-особенному тих.
Держится с чувством собственного достоинства, но не сноб, что особенно
приятно. А когда берет гитару – вот он, темперамент истинного гасконца.
Глаза разгораются, на месте не усидит – раскачивается,
притопывает. Все затихли, смотрят и слушают, открыв рот.
Новая волна молодых русских бардов – не пустой звук. Вот пел
только что тот самый, с бородой. Тоже темпераментно,
зажигательно даже пел. И песни нормальные вспомнил - хорошие,
добрые. Но - темы, манера исполнения, сам слог – увы, все не то.
Все - слишком коллективное, хоровое по своей сути,
все - из середины прошлого века, а человек века двадцать
первого – фигура одинокая и трагическая. И только такой человек
современен и по-настоящему интересен.
Поэтому и притихли, слушают, открыв рот.
Впрочем, век двадцатый, век двадцать первый…
Или век шестнадцатый, к примеру, какая разница?
«Се человек» написана Дюрером, кажется, в начале шестнадцатого.
Вполне убедительное свидетельство того, что суть человеческая
во все времена пребудет неизменна. А к чему еще имеет прямое
отношение искусство?
***
На обратной дороге история повторилась – купе Розанова,
пиво, водка, песни под гитару. Но все это протекало чуть иначе,
чем по дороге в Костомукшу – как-то мирно, по-домашнему,
без тоски и головной боли. Организм вполне адаптировался
к регулярному в значительных количествах потреблению спиртного,
и к такому же регулярному в значительных количествах общению.
Наведывался к ним в купе заводной бард с бородой. Исполнил пару
фирменных песен, потом заявил, что чувствует здесь по отношению
к себе какую-то отрицательную энергию и, зло сверкнув на всех
очками, ушел весело петь к другим. Заглядывал острый, худенький
как подросток, оптимист Дурицын с супругой, но тоже как-то не прижился.
Остались свои - тихая Вика, поющая тихие песни в уголке возле окна,
объединивший всех в этом купе Розанов, с вечной своей неопределенной
улыбочкой и грустными глазами, время от времени тоже берущий гитару
и исполняющий что-то мягкое, мелодичное.
Выбравший одиночество Коля Харитонов, почти не слезающий
со своей верхней полки. Ему было комфортно в этом странном
своей случайностью обществе.
Поезд пробирался Карелией обратно в С.-Петербург,
теми же красивейшими местами – озерами, лесами, но уже почти
никто не смотрел в окно. Пели песни, общались. Иногда смеялись,
напевая строчки, навсегда врезавшиеся в память, про то как
«мы будем песни петь под гитару, немного – новых, а больше – старых».
Время от времени он вспоминал о подаренном «Моцарт-миноре»,
ангелах на шариках воздушных и думал о том, что фестиваль авторской песни
в городе Костомукша – это не так уж и плохо.
***
Он проводил ее до дома. Осенняя ночь была темна и уже холодна.
Здесь, у входа в подъезд старого питерского дома, они расстались.
Ей пора было возвращаться в теплый дом, к маме, а его ждали ночь,
холод и железнодорожный вокзал. Правда, поезд, билет на который
лежал у него в кармане, уже успел отъехать от Санкт-Петербурга
в сторону Москвы на добрую сотню километров, но он мог не беспокоиться
об этом – оставшихся денег должно было хватить на один билет до Москвы.
***
Баллон пива, купленный в дорогу, был, конечно же, лишним.
Добрая половина ночи прошла как в тумане. Ему запомнилось только,
как он горячо убеждал соседа по плацкарте, молодого паренька, в необходимости
бережного отношения к женщинам и детям, любви к ним. Паренек вежливо соглашался.
Спать лег под утро,
а когда проснулся, поезд уже прибыл на Ленинградский вокзал.
Сонный, слабый и еще не протрезвевший до конца, он вышел на платформу
из вагона последним.
Впереди лежала Москва, она деловито шумела, готовая проглотить его,
не заметив еще одного человека-песчинки в своем гигантском водовороте людей
и машин. И как будто не было стильного Питера, чьи мокрые осенние камни
пахнут Венецией, и где живут замечательные девушки, обожающие западный
вольный ветер. Не было светлой Костомукши, где чудные озера-зеркала
отражают небеса, выстеленные облаками из лебяжьего пуха. И не было
ангелов на воздушных шариках. Ничего не было. Он вздохнул, еще раз
оглянулся назад, на опустевшую платформу и медленно двинул вперед,
на станцию метро Комсомольская.
Вертлявы, как щенки, и непослушны,
Привычка высших к жизни кочевой,
Слетались ангелы на шариках воздушных
Хоть я, признаться, сам не знаю для чего,
Да вот беда – никто их не заметил,
И мир затянут был в трамвайное кольцо,
Лишь грязные, оборванные дети
Стреляли из рогаток им в лицо.
Не преступив заветного порога,
Они как тени покидали нас,
Как ласточки, летящие от Бога,
Чтоб к Богу возвратиться в нужный час
На детских шариках цветных.…
*******
