Галина Сергеевна Уланова
"******************************"(по публикации в газете "Ъ" №50 от 28 марта 1998 г. "Галина Уланова: я человек другого века") Галина Уланова, легенда советского балета, умерла в марте 1998 г. Всю жизнь она избегала публичных высказываний, чуралась прессы. И лишь однажды изменила своим правилам: Марине Котельниковой удалось взять интервью у ГАЛИНЫ УЛАНОВОЙ по телефону. - Галина Сергеевна... — Что вам от меня надо? Я не говорила об этом раньше, не буду говорить и теперь. Жизнь моей души принадлежит только мне. О чем мы можем говорить с вами? О том, как создается то или иное движение, как готовится та или иная роль? Смешно. Говорить, откуда черпают вдохновение? Странно. Тогда о чем? — Почему вы не уехали с театром на гастроли? — Меня приглашали, говорили: «Отдохнете, воздухом подышите», но я не имею права на отдых. Большой будет работать, а я находиться "при"? Или появится мое имя на афишах? Мне этого не надо. Лучше я буду дышать духотой в Москве. Хочу — открою балкон, хочу — закрою, хочу — лежу, слушаю музыку, хочу — смотрю в потолок. Я никому ничего не должна. — Вы собираетесь на дачу? — На какую дачу? У меня ее и не было никогда... В августе я уеду в Барвиху. Там фешенебельный полусанаторий, полубольница. Обычно я там не подхожу ни к кому. Если подходят ко мне, начинают говорить о театре — тогда я испытываю ощущение, которое испытывают от инъекций. Я не могу слышать этого слова.
— Разочаровались в работе, устали? — Я устала жить в таком условном, таком непонятном искусстве. В балете и говорят непонятно для всех — жестами. А движения называют по-французски. Его нельзя рассказать, услышать. Его надо видеть. От балерины ничего не остается. Если певица — хотя бы инструмент для произведения музыки, то что мы? Ритмическое состояние и жизненные представления. Но и сегодня каждый день я начинаю с балетного станка. Конечно, делаю не все упражнения, но все возможные для себя. Мне необходимо тело держать в норме, чтобы не чувствовать себя развалиной. — Откуда вы берете силы? — Сила в том, что ты должен. Меня так родители воспитывали. Объясняли, что должна, что нет, придумывали всякие истории. Сегодня я впервые почувствовала, что устала. Устала быть должна. — Расскажите, пожалуйста, о своих родителях. — Моя мама Мария Федоровна Романова. Она была балериной. Вместе с моим отцом (Сергей Николаевич Уланов — режиссер Мариинского театра.— „Ъ") они выступали в антрепризе Анны Павловой. Раньше каникулы были длинными, после Пасхи театры закрывались, артисты разъезжались на гастроли. Меня тогда сдавали на попечение бабушек, тетушек. — Какой вы были в детстве? — Я была сорванцом. Папа ждал мальчика, и я для него была мальчишкой. Он брал меня на охоту, рыбалку. Я копала ему червяков, только резать их не соглашалась. На ночь он опускал в воду переметы, и к утру они были полны рыбой. Потом переметы развешивались на кустах, а я расправляла запутанные сети. Мне это нравилось. Когда мы приезжали на дачу под Лугой, то какие-то девочки с лопаточками звали меня делать куличики. Я отвечала им гордо: «У меня лук и стрелы!» Я была очень разбитной. Первую трагедию я переживала, когда меня оставили в интернате (хореографическое училище.— М. К.). Полтора месяца были полны слез. Я очень хотела домой.
- Галина Сергеевна, с вами занималась в училище ваша мать? — Под контролем мамы я прошла все классы хореографического училища, кроме последних двух. Она мне часто говорила перед занятиями: «Имей в виду, все знают, что ты моя дочь. Поэтому, если я не делаю тебе замечаний, ты не думай, что я не слежу за тобой. Знай, если я делаю замечание другому, то делаю его и тебе». — Что бы вы сказали начинающему артисту? — Больше всего я боюсь учить. Говорить, что надо, что не надо. У всех все по-разному. Разные жизни, разные индивидуальности. Я не знаю, что верно, что неверно. Искусство должно быть красивым. Но никто не может объяснить, что такое — красиво. — Что, на ваш взгляд, воспитывает личность? — Родители и окружение. Дети, как губка, все впитывают: настроение, манеры, ум. Раньше, когда я еще выходила на пляж, можно было услышать, как мать говорит ребенку: «Ты песочек в это ведро наклади». О чем можно говорить с этим «наклади»? Слава Богу, что в моей юности в Ленинграде оставались люди, которые занимались воспитанием послереволюционного поколения.
— Ваш любимый город? — Петербург. Это удивительный город. В нем нет ничего некрасивого. В нем все красиво. В Петербурге ведь и говорят совсем по-другому. Этот город меня научил всему. — Обычно ленинградцы не любят Москвы. Вы тоже? — Я оказалась в Москве после войны. Я не хотела уезжать из Ленинграда. Меня успокаивали, говорили, что и в Москве река есть. Но какой незначительной оказалась эта Москва-река в сравнении с Невой. «Это что? Крюков канал?—спрашивала я себя. Какой ужас!» Так и осталась Москва для меня абсолютно чужим городом. — Что вас радует сегодня? — Только природа. Вода, деревни, поля, полевые цветы — я не помню их названий. Я любила собирать большие букеты, — Известно, что вы часто стремились к одиночеству. Почему? — Зависело от того, кто был рядом. У всех бывают разные встречи, из них складываются разные жизни. Жизнь — это не арифметика,— так у нас этот предмет назывался. И чистописанием в ней не спасешься.. Раньше, когда в Петербурге еще не было трамваев, по дорогам ходили конки. На лошадей надевали шоры для того, чтобы ничто не отвлекало их. Вот в таких «шорах» я и проходила почти всю свою жизнь. Чтобы ничто не мешало работать, думать о своей профессии. — Вы задумывались о другой профессии? — Я была слишком мала, когда меня привели в училище на улице Росси. Потом ни о каком другом деле думать уже не приходилось. — Есть, наверное, много людей, кто желает помочь вам? — Мне этого не надо... Есть интересные люди... я называю их «мыльными пузырями». Они звонят мне, предлагают сделать то, в чем я действительно нуждаюсь, и исчезают. Проходит месяц, два, они снова звонят, снова обещают. Как это странно?! Если я хотела помочь кому-то, мне и в голову не приходило спросить: надо или нет,— я делала. — Почему вы не напишите о себе книгу? — Что-то можно делать для кого-то. Мне не для кого писать книгу. А для себя я сделала все возможное. Что вы хотите? Я прожила трудную жесткую жизнь. Менялась жизнь, менялись привычки. "Я жила в разные эпохи. А если учесть, что родилась я в 1910 году и помню себя лет с четырех-пяти... Я давно привыкла к тому, что я человек другого века.
*******************************************************
Ирина Архипова: она была уединенной натурой
— Впервые я увидела Галину Уланову как только
пришла в театр в 1956 году — в балете Глиэра
«Красный мак». Это мое самое яркое впечатление
об Улановой-балерине. Поражала невообразимая
легкость и выразительность ее движений.
Мы вместе проработали в Большом театре более 40 лет,
но я практически не знала Уланову вне сцены.
Не помню, чтобы она участвовала в партийных
и профсоюзных собраниях.
Она всегда вела очень потаенный образ жизни,
была уединенной натурой. Много лет снимала
настоящий деревенский дом под Осташковым
на Селигере и летом часто жила там, предпочитая
его фешенебельным черноморским санаториям.
Уланова умела ценить и понимать неброскую
красоту природы средней полосы и о своем
доме в Осташкове говорила, что не знает
более красивого места на земле.
Марина Андреевна Померанцева, племянница Агриппины Вагановой:
она просто поливала пол, и это было красиво
— Уланова репетировала с Вагановой на улице Росси в училище.
Мы бегали смотреть репетиции Улановой. Она просто поливала пол —
и это было красиво. Такая природа — что бы она ни делала,
выходило красиво. Ваганова очень пристально следила за ее карьерой,
ценила. Галина Сергеевна очень быстро отошла от силовых спектаклей.
Правда, «Лебединое» и «Спящую» она танцевала. И однажды даже Никию
в «Баядерке» — около 1940 года. Но предпочитала «свои» балеты —
«Ромео и Джульетту», «Жизель», «Бахчисарайский фонтан».
Воздушные партии. Ваганова же любила репетировать силовые —
например, «Спящую», «Дон-Кихот» с Дудинской.
В «Спящей красавице» 1948 года, посвященной юбилею Петипа,
первый акт танцевала Семенова, второй — Уланова с Габовичем,
третий — Дудинская с Сергеевым. Уланова бисировала свою вариацию.
Имела наибольший успех. Грандиозный
Игорь Моисеев: она была трагически одинока
— Почти всю жизнь, но особенно последние годы
Уланова была трагически одинока. Меня всегда
поражал резкий контраст между ее внешней
немеркнущей славой и внутренней обособленностью,
неприкаянностью. Никто, казалось, этого не замечал.
Окружение расточало Улановой комплименты, и на
поверхностный взгляд ее жизнь выглядела одним
пышным счастьем. Но мне пришлось видеть Уланову
в такие минуты, когда было очевидно: ей нужна помощь.
Она была совершенно одна. Мне кажется, что одиночество
больше, чем любая болезнь повлияло на то, что она умерла
раньше, чем мы могли предполагать.
****************************************************************************
"Публично Уланова заговорила ровно за год до смерти — со сцены Театра имени Вахтангова, на церемонии вручения «Золотой маски». Незнакомому залу, случайным людям, невпопад и некстати она принялась вдруг рассказывать о себе, вспоминать детство, годы учения — как если бы хотела восполнить молчание всей своей долгой жизни..."
(материал Татьяны Кузнецовой) Уланова ушла из жизни точно так, как в 1960-м ушла со сцены,— тихо и незаметно. В последнее время жаловалась немногочисленным друзьям на беспомощность, одиночество и невостребованность. Эта естественная смерть 88-летней женщины дала новую жизнь «легенде об Улановой»: теперь, когда не стало великой балерины, каждый может творить свой собственный миф. В сущности, она давно была только легендой. На сцене ее помнят немногие, лишь те, кому сегодня за шестьдесят. Для всех остальных Уланова была неким символом советского балета, его душой и оправданием. Она была обласкана советской властью больше всех других балерин: народная артистка СССР, дважды Герой социалистического труда, многократно — лауреат Сталинской и Ленинской премий, награждена орденом Ленина, медалью «За доблестный труд в Отечественной войне» и «За оборону Ленинграда», другими орденами и медалями. Это кажется парадоксальным, ведь главная тема ее творчества — тема сохранения внутреннего суверенитета, тема пугливого неподчинения — была оппозиционна официальной идеологии. Партии в классических балетах Петипа, где балерина — естественная вершина иерархической пирамиды, не стали заметными в репертуаре Галины Сергеевны.
Коронными были другие роли — убиенная Мария из «Бахчисарайского фонтана», самоубийца Джульетта, умершая Жизель, «Умирающий лебедь». А сценами-символами, доступными всем благодаря киносъемке,— знаменитый бег Джульетты в развевающемся плаще за смертоносным зельем и гибель нежной Марии у колонны бахчисарайского гарема. Красота и поэзия этих эпизодов примиряли со смертью, делали ее не страшной, более того, спасительной и даже желанной. В сценических созданиях Улановой была законченность и тщательная продуманность — казалось, она всегда видела себя со стороны. Про нее говорили: «Уланова делает не больше того, что нужно, и все то, что нужно, делает гениально.» Продуманной была и намеренная незавершенность, некая незаконченность танца, придававшая всему, что она делала на сцене, оттенок импровизационности. Отсутствие брио, четкой определенности позировок, ретушь виртуозных пассажей рождали невиданную естественность, простоту и человечность. В пафосную эпоху — удивительное отсутствие патетики, в героическое время — никакого героизма. Критики иногда упрекали ее в том, что классический танец она «стремится опростить обыденностью, сделать домашним, уютным». Но этот выход в частную, интимную жизнь и делал ее столь трогательной, столь близкой публике, живущей по регламенту тоталитарного государства. Педагогом, говорят, она была неважным, технике, во всяком случае, нельзя было научиться на ее репетициях. Она пыталась объяснить своим ученицам, как можно говорить между строк-движений, как в одном арабеске выразить сотню тонов и полутонов чувства. Но в 60-е начиналась другая балетная эпоха— активная, громкоголосая, чуждая интимности.
Ее жизненный имидж не расходился со сценическим. Простота, чистота, естественность, скромность, сдержанность, одухотворенность — качества не примы, но интеллигентки. Замкнутость Улановой отчасти была природным свойством, отчасти выработана жизнью. Скованность отличала манеру героини-орденоносца. Она чуралась социальных демаршей и публичных выступлений. Она молчала, когда из репертуара театра исчезали балеты, которые составляли ее жизнь. Она молчала, когда умирали близкие и уходили ученицы. Ее называли «великой немой». Публично Уланова заговорила ровно за год до смерти — со сцены Театра имени Вахтангова, на церемонии вручения «Золотой маски». Незнакомому залу, случайным людям, невпопад и некстати она принялась вдруг рассказывать о себе, вспоминать детство, годы учения — как если бы хотела восполнить молчание всей своей долгой жизни.
переход на главную страницу сайта алексея воронина "русский самолет"